20:42 

на краю, плюс флешмоб

hostmaster.dk
Я такой же осел, как и вы, сэр!
Дабы быть честным перед самим собой я напишу, что опять прогулял физкультуру из-за лени. В итоге морозил ноги на двенадцатом... нет, тринадцатом этаже. Морозил ноги, читал-писал и смотрел за потоками машин. Иногда меня накрывает досада за некоторые мои поступки, но имею ли я право жалеть о свершенном? Да, может быть, я говорю сейчас высокопарным слогом о повседневных вещах, но, мне так кажется, такая манера повествования лучше выражает мои чувства. Вспоминается рассуждение Медеи о причинах и способах решения проблемы. Я бы не испытывал досаду, будь у меня возможность общаться с человеком... Который хоть сколько-то разделяет мои убеждения и интересы. И кого я еще не отпугнул своими "особенностями" характера. С другой стороны, а чего жалеть? Что сделано, то сделано, и пусть опять я выставил себя глупцом. Есть человек, с которым я начал общаться недавно. Он у меня вызывает опасения, его слова об одиночестве, но мне хочется верить только в хорошее.

Мне также хочется сказать пару слов об "Инквизиторе Эйзенхорне". Я обожаю читать описание борьбы с инфернальным злом. В этом есть своя героическая и мрачная романтика, пафос, свет Императора, служение великому делу, защита человечества. Была отражена идея Ницше "если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя". Амалатианин и пуританин Грегор Эйзенхорн под конец связался с варпом стал радикалом и чуть ли не еретиком. Это с каждым случается. Чтобы эффективнее бороться со злом, в какой-то момент требуется понять природу зла — черта, о которой вдохновенно вещал Понтиус Гло. Есть два момента — нет, три — которые меня потрясли до глубины души. Как и то, что безумие может принимать разные формы: хаос, нелогичность, асимметрия и идеальная правильность форм, головокружительные чистота и стерильность, зубодробительная логичность. Последние формы безумия куда опаснее первородного и неуправляемого хаоса.

Первое — это сарути, отравленные Некротеком.
«Я посмотрел снова. Это было настолько же невозможно, насколько и очевидно. Жидкость не накатывалась и разбивалась о берег, она вытягивалась из него и убегала в море.
Это пугало. Так просто. Так неправильно. Моя самоуверенность трещала по швам. Захотелось скинуть с себя вызывающий клаустрофобию скафандр и закричать. Что я обязательно и сделал бы, если бы не ярко-красный огонек атмосферного анализатора на левом рукаве».

«— Мы отправились туда. Мне показалось, что они знали, куда идут. Пока мы шли туда, все вокруг начало меняться. Стало темнее и теплее. Трудно было прокладывать путь, словно…
— Словно что?
— Никак не получалось определить расстояние. Иногда мы словно пробирались через расплавленный воск, иногда с трудом замедляли шаг. Некоторые запаниковали. Потом мы нашли такие же многоугольники, как и те, что здесь, на пляже.
Он имел в виду арки, похожие на ворота.
— Таких рядов в горах было множество. Они выглядели настолько неправильными, что смущали сознание. И казалось, что они меняют очертания.
— Что ты имеешь в виду под «неправильностью»?
— Я не оканчивал офицерской школы, но имею образование. И знаком с основами геометрии. Углы этих многоугольников не должны позволять сходиться сторонам, но они сходятся.
Похолодев, я вспомнил, как Максилла упоминал о «плохих» углах, а также вспомнил о маркировке на табличке из Дамаска».

«Насчитать удалось девятерых. Они напоминали то ли пауков, то ли ракообразных, — впрочем, любое сравнение было весьма условным. От их плоских серых тел исходило по пять опорных конечностей, чьи центральные суставы поднимались выше горизонтально расположенного туловища. Ни в расположении, ни в движении конечностей не наблюдалось какой-либо симметрии. Их торопливые шаги выглядели странно, не позволяя обнаружить какую-либо последовательность или закономерность. От одного их вида становилось тревожно. Каждая конечность завершалась посохом из полированного серебристого металла. Жезл, сжатый в пальцах каждой лапы, поднимал тварей еще примерно на метр. Металлические шипы жезлов так звонко клацали по твердой плитке, что я мог слышать этот звук, несмотря на приличное расстояние. Сплющенные головы сарути покоились на толстых гибких колоннах, выпирающих из тел. На вытянутых черепах не было ни глаз, ни ртов, хотя что-то вроде ноздрей можно было разглядеть. Ноздри тоже располагались несимметрично.
Это были омерзительные твари, слишком продолжительное созерцание которых вызывало приступ морской болезни. Каждое из этих созданий, покрытых блестящей серой шкурой, оказалось в два раза крупнее человека».



Второе — Черубаэль.
«— Давно не виделись, а, Грегор? — мягко, почти сердечно произнёс демонхост. — Я часто с нежностью вспоминаю нашу встречу. Ты переиграл меня на 56-Изар… Должен признаться, какое-то время я был весьма зол на тебя. Но когда узнал, что ты сумел выжить, то пришёл в восторг. Это означало, что у нас есть шанс встретиться снова.
Оранжевый охлаждающий костюм загорелся и стал распадаться хлопьями пепла. Наконец его хозяин остался совсем голым. Изящно, словно танцор. Черубаэль развёл руки в стороны, взмыл в воздух и повис в нескольких метрах над выжженной землёй. Он был все так же высок и крепко сложен, но окружавшая его аура теперь приобрела нездоровый зеленоватый оттенок, совсем не похожий на запомнившееся мне золотистое свечение.
На его теле болезненно пульсировали вздувшиеся вены, а маленькие рожки над бровями превратились в короткие витые крюки.
— Итак, мы встретились снова. Разве ты не хочешь что-нибудь сказать?»

«— Но у меня для тебя найдется кое-что получше слов. Я любил тебя, Грегор. Я восхищался силой твоего духа. Я многое сделал для тебя, я не раз спасал тебя… подумай об этом. И все ради того, чтобы ты уважал наш союз и отпустил меня. А что ты сделал? Ты обманул меня. Заманил в ловушку. Использовал меня».

«Мы вышли из мрака тоннелей во мрак бездны, простиравшейся вокруг, насколько хватало глаз. Многочисленные крошечные точечки света, рассеянные кругом, освещали небольшие участки поверхности какой-то невообразимой структуры, столь же темной и циклопической, как та вечная стена, которая, как верили древние философы, окружала сотворенный мир.
Край Вселенной. Стена корзины, в которую Бог уложил созданную им реальность.
Вот только мне не хотелось даже думать о том, что же это был за Бог.
Было тепло и спокойно. Ни малейшего ветерка. Приглядевшись, я понял, что капельки света располагаются вдоль линий огромного узора, выгравированного на поверхности мавзолея. Контуры спиралей, линии и завихрения рун.
Это было то самое место, где «пришедшие из варпа» погребли своего мертвого короля.
Это была могила Йиссарила, над которой в одну из странных эпох, предшествовавших возникновению человечества, была возведена Гюль.
Зрелище лишило дара речи даже Черубаэля. Хотелось надеяться, что его молчание было вызвано простым восхищением. Но возникало омерзительное чувство, что он испытывает благоговение.
Или страх».

«Взрывная волна настигла нас. Пол подо мною накренился как раз в тот момент, когда я завис над пропастью, пытаясь заставить двигаться свои непослушные, тяжелые конечности.
Я непременно упал бы. Каркас, сковавший мое тело увесистым якорем, тянул меня вниз.
Черубаэлъ подхватил меня под руки и аккуратно перенес к входу в гробницу.
Я был благодарен, но не мог найти в себе сил, чтобы сказать ему «спасибо». Говорить «спасибо» Черубаэлю? Сама мысль об этом была мне отвратительна. То, что Черубаэль добровольно спас мою жизнь, казалось настолько невероятным…»



Третье — Понтиус Гло.
«— Да. Но понимание необходимо. Даже пуританин сказал бы тебе это! Без знаний борьба Инквизиции бессмысленна.
— Не стоит так набрасываться на меня, — усмехнулся он и после паузы продолжил: — Опиши вкус амасека. Качество, аромат.
— Зачем?
— Прошло три сотни лет с тех пор, как я испытывал какие-либо ощущения. Чувствовал запахи. Касался предметов.
Я боялся, что мой гамбит с амасеком и опиатами окажется слишком явным, но мне все же удалось подцепить Понтиуса на крючок.
— Амасек перекатывается на моем языке, точно масло. Он мягкий и тёплый, словно тело. Пряный аромат земли и перца предшествует вкусу, который опаляет горло и зажигает пожар в моем сердце.
Ларец издал протяжный, жалобный стон мучительной скорби».

«Напишу эти размышления здесь, потому как чувствую, что должен это сделать. Кем бы ни был Понтиус Гло и что бы ни произошло позже, я, несмотря на все свои старания, не мог избавиться от чувства, что как-то связан с ним. Тогда, в камере на Синшаре, и столетием ранее, в тёмном трюме «Иссина», мы проговорили с ним несколько сотен часов. У меня не возникало сомнений в том, что он был непростительно злым порождением Хаоса и убил бы меня в ту же секунду, если бы ему представился шанс. Но он был существом, обладающим экстраординарным интеллектом, несравненным остроумием и глубочайшими познаниями. Выдающийся человек в столь многих и странных отношениях. И если бы не ожерелье Ааа, надетое Понтиусом тем весенним днём на Квентусе, его жизнь могла бы пойти совсем иным путём.
Не случись этого и встреться он мне раньше, мы могли бы стать наилучшими друзьями».


Уставший, едва держащийся на ногах инквизитор, опутанный печатями Черубаэль — коварный и с кипой тузов в рукаве — мрак, тишина. Черубаэль опускает руки на плечи Эйзенхорна, лишая возможности сопротивляться, медленно и порочно-чувственно наклоняется и впивается в губы, выплевывая варп в его тело. Черт побери, это невозможно. Что ты со мной творишь, Дэн Абнетт?

Меня осалили. Никому вопросы задавать не буду, а попросил флешмоб для собственного развлечения.
Читать или писать? Забавно. Это как употреблять и производить. Легче употреблять, конечно, но в создании чего-либо есть своя прелесть, особенно, если к последнему имеется предрасположенность. Не буду мудрствовать лукаво, мне больше нравится читать, потому что писать объемные вещи не могу. Начинаю и бросаю через какое-то время.
Восточная или западная философия? Хех, стоит учесть что ни в какой философии особо не разбираюсь. Понахватался верхушек и доволен. Более-менее знаю философию суфиев и сатьяграха Ганди. Как долго вспоминал индийское название философии несопростивления... Поэтому, восточная философия.
Научная фантастика или фэнтези? Фентези. Определенно.
Зима или лето? Зима и лето олицетворяют крайности. Как одуряющие свет и тьма на Спеси. Но мне милее лето, потому что зимой снег, а он тает, а у меня имеют обыкновение протекать ботинки. Да и прыгать через лужи на проезжей части меня не умиляет.
Быть как все или быть особенным? Меня так часто называли странным, особенным и больным на всю голову, думаю, что ответ очевиден. Второе.

@музыка: Moby – Lift Me Up

@настроение: вашу же медь

@темы: флешмоб, счастье в каждый дом, сомнительное времяпрепровождение, о самых разных разностях, марк дитрих, литература, где здесь чекпоинт?!, цитаты

URL
Комментарии
2016-02-03 в 20:56 

Мадам Хатуль
Меня так часто называли странным, особенным и больным на всю голову а разве это никогда не задевало?
потому что зимой снег, а он тает, а у меня имеют обыкновение протекать ботинки. любимая отговорка тех, кто просто не любит зиму ))) я вообще не представляю, что на свете есть ботинки, которые не протекают - разве что резиновые калоши )

2016-02-04 в 19:25 

hostmaster.dk
Я такой же осел, как и вы, сэр!
Мадам Хатуль, задевало. Но каждый человек по-своему страннен, кто-то больше, кто-то меньше.

Не протекают ботинки на толстой подошве.

URL
     

Рабочий стол

главная